В «Слове о полку Игореве» упоминание «дивъ» встречается дважды: 1) перед выступлением Игоря в поход— «дивъ кличетъ връху древа, велитъ послушати земли незнаемѣ, влъзѣ, и поморию, и по Сулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебѣ Тьмутороканьскый блъванъ»^[1], и 2) в ответе бояр князю Святославу — «уже снесеся хула на хвалу; уже тресну нужда на волю; уже връжеса дивъ на землю»^[2].

За последнее время понимание слова «дивъ» в «Слове о полку Игореве» как будто определилось: большинство исследователей сошлись на том, что «дивъ» — мифологическое существо, некий злой дух. Данная концепция до сих пор не только не подкреплена необходимой доказательностью, но лишена и поэтической убедительности. В самом «Слове» нет ничего, что говорило бы о злой природе «дива». Отрицательно характеризует его единодушно приписываемое ему выступление на стороне «поганых». Однако и это заключение более чем сомнительно, что мы постараемся доказать ниже.

Нельзя не отметить, что трактовка «дива» как злого духа была, по-видимому, чужда Софонию-рязанцу, иначе он едва ли бы заменил слово «дивъ» более ему говорившим словом среднего рода — «диво». Значения слова «дивъ», даваемые авторитетными словарями, как общими^[3], так и специальными^[4], показывают, что исследователи не нашли для него сколько-нибудь однозначного смысла, исходя из его употребления в древнерусских памятниках литературы и в русском фольклоре. В. Даль приводит различные толкования слова «дивъ» — диво, чудо, невидаль, но вместе с тем — «зловещая птица», вероятно пугач, филин»^[5], быть может, следуя в таком определении за переводом первых издателей «Слова»^[6]. Уже эти лексические данные позволяют отнестись скептически к точке зрения, что «дивъ» принадлежит иранской или иной демонологии; приходится думать, что теория эта порождена звуковым сходством (див — дэв) — фактом слишком малозначительным для решительных утверждений.

Признание «дива» неким духом сомнительно и потому, что мифологические образы «Слова» — иного порядка. Во-первых, в «Слове» упоминаются древние боги — Велес, Даждь-бог, Хорс; во-вторых, в «Слове» имеются три до сих пор таинственных для нас образа: Карна, Жля и Дева-Обида. Последних не без основания можно считать принадлежащими к diis minoribus древнерусского пантеона, хотя столь же правомерно считать их персонифицированными понятиями. В плане данного исследования нас не занимает вопрос, являлись ли такие упоминания литературной реминисценцией пли же автор «Слова» был «двоевером»; для нас существенно, что упомянутые божества, как и персонификации, если считать их таковыми, не принимают активного участия в событиях «Слова», как то делали, например, боги Олимпа в Троянскую войну. Между тем «дивъ», в противоположность им, проявляет прямую активность, выступая во всеуслышание вестником начинающегося предприятия.

Таким образом, чтобы давать «диву» функцию духа, поборника половцев, надо допустить, что его роль в «Слове» противоречит роли упомянутых уже мифологических фигур. Подобная изолированность «дива» нарушает целостность художественной концепции произведения и уже сама по себе достаточна, чтобы вызвать попытку снова вернуться к толкованию этого загадочного образа.

Как мы имели возможность отметить выше, орнитологическая традиция толкования «дива» восходит к первому изданию «Слова»^[7] и не прерывается па протяжении всего XIX в. Среди отечественных исследователей Д. И. Дубенский первым выдвинул предположение, что «дивъ» является конкретным представителем семейства пернатых южнорусской степной полосы — удодом. Опираясь на авторитет чешского филолога Л. Гая, Д. Н. Дубенский указывал, что в ряде южнославянских языков «удод» носит название, весьма близкое к слову «дивъ», а именно: диб, диеб, деб^[8].

Л. А. Булаховский уже в наше время подтвердил параллели Дубенского. Подвергнув подробному исследованию названия птиц в славянских языках, он показал, что отклонения от предполагаемой праформы «vъdodъ», давшей название удода у южнославянских пародов, в отдельных славянских языках весьма значительны. Так, «в словенском выступают варианты «vdaв», «vdęв». «vdeв», с неясным прежде всего «в». И там же; «это слово, если оно было уже общеславянским, по-видимому, широкоизвестным не было и подвергалось в отдельных языках и говорах в большей или меньшей мере значительным искажениям»^[9]. Это замечание Булаховского позволяет предполагать, что в южнорусских степях общеславянское название удода могло принять форму, близкую к «деб» — «дивъ».

Наименование удода, близкое тому, какие указаны Булаховским, а именно в форме «deв», встретилось мне в одном небольшом по объему итальянско-словенском словаре второй половины XIX в.^[10], что указывает на известную устойчивость этого наименования.

Допускал возможность признания «дива» удодом и Всеволод Миллер, хотя в этом вопросе высказывался осторожнее, чем Дубенский. Он писал: «Кажется со времени Дубенского большинство комментаторов колеблется в выборе для слова «дивъ» между двумя значениями — ночной птицы, удода, и какого-то мифического существа»^[11]. Там же он говорит, что по отношению к первому месту, где в «Слове» упоминается «дивъ», удод мог бы быть подходящим толкованием. Но Вс. Миллера не устраивало второе место: «…уже връжеса дивъ на землю». «Таких картин из царства зверей нет, — писал Миллер, — и упоминание о птице, почему-то бросившейся на землю (курсив автора. — С. Ш.) было бы неуместно»^[12]. Если бы это было так, то и в самом деле на пути признания «дива» удодом стояло бы непреодолимое препятствие.

В середине текущего века орнитологическое направление толкования «дива» нашло убежденного последователя в лице профессора Д. Д. Мальсагова, выступившего со статьей «О некоторых непонятных местах «Слова о полку Игореве»»^[13]. Д. Д. Мальсагов не ограничился предположением, что «дивъ» «Слова» — удод, но исходит из этого, как из доказанной концепции^[14]. Рассказывая об одном из самых устойчивых на Кавказе языческих культов — культе богини плодородия и жизненных сил Тушоли, автор полагает, что культ этот мог быть распространен в XII столетии и в Приазовье, свидетельством чему является упоминание «дива» в «Слове»^[15]. Основанием для такого утверждения служит удод — «курица Тушоли» — суеверное почитание которого до сих пор можно найти у вайнахов^[16]. Предположение Мальсагова основано на слишком зыбком фундаменте: кроме «Слова о полку Игореве» он не приводит никаких других подтверждений. Однако богине Тушоли действительно была посвящена птица удод. Поэтому допустимо думать, что почитание удода могло иметь место у коренного населения восточноприазовских степей XII столетия, тем более, что некогда удод мог быть тотемом местных племен. Так что даже если утверждение Мальсагова поверхностно, а вывод превращен в предпосылку, его статья содержит ряд моментов, заставляющих отнестись к ней с серьезным вниманием.

Суеверия, связанные с удодом, имеются и за пределами Кавказа. Есть мясо удода запрещено по закону Моисея; брезгуют им и мусульмане^[17]. Однако культурно-историческая значимость удода гораздо шире и глубже народных суеверий.

Примечательная роль отведена удоду в Коране (VII век). В суре 27-й («Муравьи») рассказывается об отношениях израильского царя Соломона (Сулеймана) и царицы Савской. Занятый набором войска «из джинов, людей и птиц» Соломон получает известие о стране Сава от только что побывавшего там удода. Соломон пишет царице Савской письмо с приглашением приехать в его столицу и посылает его все с тем же удодом. Можно считать, что с этого момента в литературе Востока за удодом устанавливается функция вестника. В общем рассказ Корана заимствован из Библии (Книга Царств), но там удод не упоминается. Это показывает, что рассказ Книги Царств подвергся специфической арабской или иранской обработке.

Упоминание в Коране и высокое положение, занятое удодом, как вестником самого Соломона, уже само по себе важно для уяснения судеб удода в культуре мусульманского Востока, в особенности для последующих поколений восточных поэтов. В эпоху так называемого «мусульманского Ренессанса» в поэзии Ближнего и Среднего Востока неоднократно возникают произведения, посвященные религиозно-философской теме «Похода птиц». Напоминаю ее содержание. Пернатые собираются вместе с целью предпринять поход к Симургу, таинственной птице, от чьих перьев произошел род человеческий, а от тени крыльев — род пернатых. Тоскуя по высшему покровительству и руководству, птицы решают избрать Симурга своим царем. Для этого они отправляются на гору, где находится его обиталище. По дороге они должны преодолеть ряд труднодоступных долин, каждая из которых имеет свое нравственно-символическое значение: «долина Искания», «долина Отречения», «долина Единения» и т. д. Многие птицы робели перед ожидающими их испытаниями и всячески уклонялись от похода. Они ссылались, кто на немощность, кто на болезнь, кто на разные другие помехи: Соловей, например, обосновывал свои отказ тем, что не может покинуть Розу. Впоследствии оказалось, что многие птицы, все-таки решившиеся принять участие в походе, по дороге погибли. В пределах занимаю щей нас темы внимание привлекает тот факт, что собравшихся перед походом птиц опрашивал не кто иной, как Удод. Удод же был избран ими и в предводители похода, — этому, видимо, способствовал великолепный хохол, давший повод поэтам называть удода «венценосным». При опросе птиц, принимавшем характер собеседования, Удод проявлял высокий уровень интеллекта и нравственности в духе учения суфиев. Его призыв к почти непреодолимо трудному походу, символизирующему духовный путь человека, позволяет усматривать в Удоде — организаторе и вожде похода — и героизм аскета, и бесстрашно идейного вдохновителя.

Нельзя не удивляться тому, сколько веков продолжал Удод свое шествие по путям мусульманской поэзии: между созданием 27-й суры Корана и поэмами о «Походе птиц» Фарид-уд-дина Газзали и Аттара прошло не менее пятисот лет, а если присоединить сюда поэму А. Навои «Язык птиц», то и целых восемьсот^[18]. Нельзя пройти и мимо того обстоятельства, что упомянутые три основные поэмы о «Походе птиц» датируются XII—XIII вв., то есть временем, близким к походу Игоря Северского. Образ удода в этих поэмах не дает нам прямых путеводных нитей к «Слову», однако, существенно подчеркнуть, что в XII в., то есть в эпоху Игоря, почитание удода оставалось не только реликтом угасавших верований, но продолжало жить в религиозно-философской поэзии Ирана и других областей Ближнего Востока, культурно связанных с Кавказом и Предкавказьем. В свете приведенных справок уясняется тот культурный субстрат, на котором в конце средних веков стенная птица удод выросла в героико-мифическое представление.

Таким образом удод оказался включенным в немногочисленную группу избранных птиц, занявших особое положение в мировой культуре, как орел, сокол, голубь, лебедь и другие. Некоторые из них упомянуты в «Слове о полку Игореве». Трудно проследить судьбы удода в глубинах тотемического периода и в древнейших мировых культурах, да я и не пытался прикасаться к этой проблеме, однако не могу не привести выразительного описания удода в «Метаморфозах» Овидия, где о превращении Терея говорится:

Illе dolore suo, poenaeque cupidine velox,

Vertitur in volucrem, cui etant in vertice cristae;

Prominet immodicum pro longa cuspide rostrum.

Nomen Epops volucri; facies armata videtur^[19].

Овидий считал нужным пояснить, какую птицу имел в виду: это показывает, что поэт не очень рассчитывал па знакомство своих читателей с удодом. Но если о нем мог не знать читатель- горожанин, очевидно, что образ, в том числе и мифический, хранился в греко-римской народной памяти.

Особое внимание на образ удода обращал И.-В. Гёте. Им было создано пять стихотворений, непосредственно примыкавших к «Западно-восточному дивану», но опубликованных уже после смерти поэта. В одном из них удод выступает вестником любви^[20].

Предположение, что «дивъ» «Слова» — удод, подкрепляется и современными орнитологическими данными. Нетрудно констатировать, что поведение «дива» в «Слове» вообще соответствует характеристикам, данным удоду специалистами. Хотя эта птица пребывает часто близко к земле, ради ловли насекомых, естествоиспытатели постоянно наблюдали удодов сидящими именно на вершинах деревьев, что упомянуто и автором «Слова»: «кличетъ връху древа». В «Слове» говорится и о самом кличе «дива». Из текста явствует, что «клич» был весьма громким: поэтически гиперболизированный, он должен был долететь через всю степную равнину к Волге, Поморию, Посулию, Сурожу и Тьмуторакани. Об одном прирученном удоде Бюффон говорит, что, наряду с нежным голосом, выражавшем его чувства к хозяйке, бывал у него и другой, резкий и пронзительный, выражавший гнев и страх. Этот прирученный удод, живший на свободе в комнате, иногда взлетал на верхушку балдахина хозяйкиной кровати и сидел там некоторое время. Здесь уместно вспомнить об удоде из поэмы Аттара «Поход птиц»: чтобы поддержать диалог с опрашиваемыми птицами, удод, по Аттару, взлетает на проповедническую кафедру («мимбар») — что хорошо соответствует его взлету на деревья пли на балдахин кровати.

Замечательно относящееся ко второму месту «Слова», где встречается «девъ», напоминание Мальсагова об одной особенности удода, которая, с моей точки зрения, может иметь решающее значение для затронутого нами вопроса. Д. Д. Мальсагов пишет: «Почуяв опасность, удод бросается на землю (курсив мой. — С. Ш.), распластывает крылья и голову поднимает таким образом, что длинный клюв его торчит вертикально»^[21]. Наблюдение Мальсагова подтверждается орнитологической литературой^[22]. Приведенные данные делают удода в самом деле подходящим толкованием «дива». Однако смущение Вс. Миллера, исходившего из контекста «Слова»^[23], все еще не снимается. При допущении, что «див» — действительно удод, его повержение на землю остается не оправданным при обычном толковании, — что «дивъ» союзник половцев. Считать ли его демоническим существом с иранским или славянским прошлым, или же просто степной птицей, — он все равно трактуется исследователями в качестве активного недруга Игоря, выдающего тайну похода. На самом же деле, «дивъ» повергается на землю в самый благоприятный для степняков момент, когда «падоша стязи Игоревы», а стало быть и для самого удода никакой опасности быть не может. Вероятно, это противоречие способствовало тому, что комментаторы отрешились от орнитологической теории в пользу демонологической, которая к тому же пленяет своей таинственностью и романтически окрашивает памятник. Попытаемся вникнуть в это противоречие.

Комментаторы с редким единодушием считают, что «дивъ» своим криком предупреждает половцев о грозящей им опасности. В тексте сказано, что он «велит послушати» всей обширной области от Волги до Крыма. Спору нет, «дивъ» в самом деле предупреждает врага. Однако какое же это предупреждение? Откуда пошло убеждение, что клич «дива» доброжелательно предупреждает половцев? В выражении «велит послушати» нет ничего, что указывало бы на враждебность «дива» к русским. Даже если значение глагола «велеть» в XII в. несколько отличалось от современного, и в нем все же звучит скорее угроза, чем благожелательность. Если понимать «велит послушати» как «берегись!», оно может исходить одинаково и от друга и от врага. Но оправданным из текста клич «дива» становится лишь тогда, когда воспринимается не как дружеское, а как враждебное, по отношению к половцам, предупреждение, приобретая смысл «иду на вы».

Иными словами, в «Слове о полку Игореве» «див»-удод выступает в своей традиционной роли вестника, причем, симпатизирующего отнюдь не половцам, «поганым», а Игорю и Русской земле. Только с этой точки зрения можно понять и дальнейшие его действия: своим падением в момент поражения Игоря «дивъ»-удод символизирует ужас и горе всей Русской земли, представителем которой он выступал в начале похода. Его повержение включено в трехчленный ряд тягостных явлений, характеризующих беду, постигшую всех русских людей: «уже снесеся хула на хвалу; уже тресну нужда на волю; уже връжеса див на землю». И если повержение «дива»-удода не включать в этот ряд, оно, действительно, теряет всякую осмысленность.

Из книги ««Слово о полку Игореве». Памятники литературы и искусства XI-XVII веков. Исследования и материалы по древнерусской литературе» / Отв. ред. Державина О.А. — М.: Наука, 1978, с. 134—140.

1. Ироническая песнь о походе на половцев удельного князя Новагорода-Северского Игоря Святославича, писанная старинным русским языком в исходе XII столетия с преложением на употребляемое ныне наречие. Москва, в Сенатской Типографии, 1800, с. 9. Далее: «Слово о полку Игореве», 1800. ↑
2. Там же, с. 25. ↑
3. Даль Вл. Толковый словарь живого великорусского языка, т. 1. Изд. 2. СПб.—М., 1880, с. 447; Срезневский И. И. Материалы для словаря древнерусского языка, т. 1. СПб., 1893, с. 664. ↑
4. Словарь-справочник «Слова о полку Игореве». Составитель В. Л. Виноградова. Вып. 2 (Д—Копьё). Л., 1967, с. 29—31. Cizevska Tatiana. Glossary of the Igor’s Tale. London—The Hague—Paris, 1966. ↑
5. Даль Вл. Указ, соч., с. 447. ↑
6. Слово о полку Игореве, 1800, с. 9. ↑
7. Там же. ↑
8. Слово о плъку Игореве Святъславля пестворца старого времени. Объясненное по древним письменным памятникам магистром Дмитрием Дубенским. — И кн.: Русские достопамятности, т. III. М., 1844, с. 38, примеч. 127. ↑
9. Булаховский Л. А. Общеславянские названия птиц. — Известия ОЛЯ АН СССР, 1948, т. VII, вып. 2, с. 104. ↑
10. Dragutin О., Perčič A. Rječnik slavensko-italijanski. Zagreb, 1877. ↑
11. Миллер Вс. Взгляд на «Слово о полку Игореве». М., 1877, с. 87. ↑
12. Миллер Вс. Взгляд на «Слово о полку Игореве». М., 1877, с. 88. — Представление об удоде как ночной птице — ошибка автора: дневной режим удода очевиден и подтвержден орнитологами. ↑
13. Мальсагов Д. Д. О некоторых непонятных местах «Слова о полку Игореве». — Известия Чечено-ингушского научно-исследовательского института истории языка и литературы, т. 1, вып. 2. Грозный. 1959. с. 131—141. ↑
14. Там же. с. 132. ↑
15. Там же, с. 141. ↑
16. Там же, с. 134. ↑
17. Брэм А. Жизнь животных, т. V. СПб., 1894. с. 35. ↑
18. Cp.: Ritter H. Das Meer der Seele. Leiden, 1955. ↑
19. Он же, и в скорби своей и в жажде отмщения скорый,
    Птицею стал, у которой хохол встает на макушке,
    Клюв же, чрезмерной длины, торчит как некое древко;
    Птицы названье — удод. Он кажется вооруженным.
    П. Овидий Назон. Метаморфозы. «Academia», 1937, кн. VI, с. 671—674. Перевод С. В. Шервинского. ↑
20. Гете И.-В. Сочинения, т, 1. М.—Л., 1932, с. 466—467. ↑
21. Мальсагов. Указ. соч. ↑
22. Мензбир М. А. Птицы России, т. II. М., 1895, с. 418; Судиловская А. М. Птицы Советского Союза, т. I, 1951, с. 544. ↑
23. Миллер Вс. Указ. соч., с. 88. ↑